Неточные совпадения
Гласит
Та грамота: «Татарину
Оболту Оболдуеву
Дано суконце доброе,
Ценою в два рубля:
Волками и лисицами
Он тешил государыню,
В
день царских именин
Спускал медведя дикого
С своим, и Оболдуева
Медведь тот ободрал…»
Ну, поняли, любезные?»
— Как не понять!
«Вы меня срамите перед хозяином — всё без толку грабите. Если не бросите, он вас прогонит, а куда пойдете? На Волге
царского войска много: нас переловят и за прежние
дела худо будет. А если скучно вам, то вот вам работа».
Долго терпел народ; наконец какой-то тобольский мещанин решился довести до сведения государя о положении
дел. Боясь обыкновенного пути, он отправился на Кяхту и оттуда пробрался с караваном чаев через сибирскую границу. Он нашел случай в
Царском Селе подать Александру свою просьбу, умоляя его прочесть ее. Александр был удивлен, поражен страшными вещами, прочтенными им. Он позвал мещанина и, долго говоря с ним, убедился в печальной истине его доноса. Огорченный и несколько смущенный, он сказал ему...
Чиновничество царит в северо-восточных губерниях Руси и в Сибири; тут оно раскинулось беспрепятственно, без оглядки… даль страшная, все участвуют в выгодах, кража становится res publica. [общим
делом (лат.).] Самая власть,
царская, которая бьет как картечь, не может пробить эти подснежные болотистые траншеи из топкой грязи. Все меры правительства ослаблены, все желания искажены; оно обмануто, одурачено, предано, продано, и все с видом верноподданнического раболепия и с соблюдением всех канцелярских форм.
Накануне отъезда, часа в два, я сидел у него, когда пришли сказать, что в приемной уже тесно. В этот
день представлялись ему члены парламента с семействами и разная nobility и gentry, [знать и дворянство (англ.).] всего, по «Теймсу», до двух тысяч человек, — это было grande levee, [большое вставание (фр.).]
царский выход, да еще такой, что не только король виртембергский, но и прусский вряд натянет ли без профессоров и унтер-офицеров.
— Ну, война —
дело царское, нам это недоступно понять!
Люблю, военная столица,
Твоей твердыни дым и гром,
Когда полнощная царица
Дарует сына в
царский дом,
Или победу над врагом
Россия снова торжествует,
Или, взломав свой синий лед,
Нева к морям его несет
И, чуя вешни
дни, ликует.
Под пару бы моей Богородице, та тоже
царских изографов
дело, на затыле подпись: «Писал жалованный иконописец Поспеев».
Поп порывался затворить
царские врата, а отец не допускал его, так что
дело доходило между ними до борьбы.
«И в самом
деле, православные, — решил голова, — не голых же девок ему малевать, сдадим за мир в рекруты — пущай служит Богу и великому государю: ученые люди царю надобны — пожертвуем
царскому величеству своим мирским захребетником…»
— Мало ль чего не плетут ваши бабьи языки, — строго промолвил жене Трифон Лохматый. — Не слыша слышат, не видя видят, а вестей напустят, смóтницы, что ни конному, ни пешему их не нагнать, ни
царским указом их не поворотить… Пуговицы вам бы на губы-то пришить… Нечего тут!.. Спать ступайте, не мешайте нам про
дело толковать.
Во время «Соловецкого сиденья», когда
царский воевода Мещеринов обложил возмутившихся старообрядцев в монастыре Зосимы и Савватия и не выпускал оттуда никого, древний старец инок-схимник Арсений
дни и ночи проводил на молитве перед иконой Казанской Богородицы.
Прожила она у них в Питере недели с четыре и дождалась начала индикта седмь тысящ двести пятьдесят второго новолетия, что супротив
царского указу раскольники тихонько справляли по-старинному, на Семен-день.
Ихнее
дело —
царская служба, а вера
дело духовное — особь статья…
— А как дошло
дело, не помогли Иргизу ни
царская грамота, ни
царская порода отца Прохора, — продолжала Манефа.
«Она — в
Царское и, уж разумеется, к старому князю, а брат ее осматривает мою квартиру! Нет, этого не будет! — проскрежетал я, — а если тут и в самом
деле какая-нибудь мертвая петля, то я защищу „бедную женщину“!»
Было, я думаю, около половины одиннадцатого, когда я, возбужденный и, сколько помню, как-то странно рассеянный, но с окончательным решением в сердце, добрел до своей квартиры. Я не торопился, я знал уже, как поступлю. И вдруг, едва только я вступил в наш коридор, как точас же понял, что стряслась новая беда и произошло необыкновенное усложнение
дела: старый князь, только что привезенный из
Царского Села, находился в нашей квартире, а при нем была Анна Андреевна!
Идет она на высокое крыльцо его палат каменных; набежала к ней прислуга и челядь дворовая, подняли шум и крик; прибежали сестрицы любезные и, увидамши ее, диву дались красоте ее девичьей и ее наряду
царскому, королевскому; подхватили ее под руки белые и повели к батюшке родимому; а батюшка нездоров лежит, нездоров и нерадошен,
день и ночь ее вспоминаючи, горючими слезами обливаючись; и не вспомнился он от радости, увидамши свою дочь милую, хорошую, пригожую, меньшую, любимую, и дивился красоте ее девичьей, ее наряду
царскому, королевскому.
— Кабы ты, Никитушка, остался у меня, может, и простыл бы гнев
царский, может, мы с высокопреосвященным и уладили б твое
дело, а теперь ты попадешь как смола на уголья!
— Государь! — вскричал Малюта, —
дело неслыханное! Измена, бунт на твою
царскую милость!
Отличилися в этот
день царские повара.
— Должно быть, князь. Но садись, слушай далее. В другой раз Иван Васильевич, упившись, начал (и подумать срамно!) с своими любимцами в личинах плясать. Тут был боярин князь Михаило Репнин. Он заплакал с горести. Царь давай и на него личину надевать. «Нет! — сказал Репнин, — не бывать тому, чтобы я посрамил сан свой боярский!» — и растоптал личину ногами.
Дней пять спустя убит он по
царскому указу во храме божием!
В тот же самый
день царь назначил казнить Вяземского и Басманова. Мельник как чародей осужден был к сожжению на костре, а Коршуну, дерзнувшему забраться в
царскую опочивальню и которого берегли доселе на торжественный случай, Иоанн готовил исключительные, еще небывалые муки. Той же участи он обрек и Морозова.
— Так это вы, — сказал, смеясь, сокольник, — те слепые, что с царем говорили! Бояре еще и теперь вам смеются. Ну, ребята, мы
днем потешали батюшку-государя, а вам придется ночью тешить его
царскую милость. Сказывают, хочет государь ваших сказок послушать!
— Я
дело другое, князь. Я знаю, что делаю. Я царю не перечу; он меня сам не захочет вписать; так уж я поставил себя. А ты, когда поступил бы на место Вяземского да сделался бы оружничим
царским, то был бы в приближении у Ивана Васильевича, ты бы этим всей земле послужил. Мы бы с тобой стали идти заодно и опричнину, пожалуй, подсекли бы!
— Здоров! Да на тебе лица не видать. Ты б на постелю-то лег, одеялом-то прикрылся бы. И чтой-то у тебя за постель, право! Доски голые. Охота тебе!
Царское ли это
дело? Ведь это хорошо монаху, а ты не монах какой!
— Вижу: метлы да песьи морды, как у того разбойника. Стало, и в самом
деле царские люди, коль на Москве гуляют! Наделали ж мы
дела, боярин, наварили каши!
Так гласит песня; но не так было на
деле. Летописи показывают нам Малюту в чести у Ивана Васильевича еще долго после 1565 года. Много любимцев в разные времена пали жертвою
царских подозрений. Не стало ни Басмановых, ни Грязного, ни Вяземского, но Малюта ни разу не испытал опалы. Он, по предсказанию старой Онуфревны, не приял своей муки в этой жизни и умер честною смертию. В обиходе монастыря св. Иосифа Волоцкого, где погребено его тело, сказано, что он убит на государском
деле под Найдою.
Быть может, князь, которого он принял как сына, нанес ему в тот же
день кровавое оскорбление, ему, лучшему другу отца его; ему, который готов был подвергнуть опасности собственную жизнь, чтобы скрыть Серебряного от
царского гнева!
— И на этом благодарим твою
царскую милость, — ответил Кольцо, вторично кланяясь. — Это
дело доброе; только не пожалей уж, великий государь, поверх попов, и оружия дать нам сколько можно, и зелья огнестрельного поболе!
— Ну, батюшка, Никита Романыч, — сказал Михеич, обтирая полою кафтана медвежью кровь с князя, — набрался ж я страху! Уж я, батюшка, кричал медведю: гу! гу! чтобы бросил он тебя да на меня бы навалился, как этот молодец, дай бог ему здоровья, череп ему раскроил. А ведь все это затеял вон тот голобородый с маслеными глазами, что с крыльца смотрит, тетка его подкурятина! Да куда мы заехали, — прибавил Михеич шепотом, — виданное ли это
дело, чтобы среди
царского двора медведей с цепей спускали?
— Будет тебе удача в ратном
деле, боярин, будет счастье на службе
царской! Только смотри, смотри еще, говори, что видишь?
Для того чтобы вернее изучить мах лошади, перед окнами дома Фальконета было устроено искусственное возвышение вроде подножия памятника, на которое по несколько раз в
день выезжал вскачь искусный берейтор, попеременно на лучших двух лошадях
царской конюшни: «Бриллиант» и «Каприсье».
Из
Царского Села: «Друг мой сердечный, Григорий Александрович! Третьего
дня окончили мы свое шеститысячеверстное путешествие и с того часа упражняемся в рассказах о прелестном положении мест вам вверенных губерний и областей, о трудах, успехах, радении, усердии и попечении и порядке, вами устроенных повсюду, и так, друг мой, разговоры наши, почти непрестанные, замыкают в себе либо прямо, либо сбоку, твое имя, либо твою работу».
Усмирение московских волнений и прекращение чумы было одним из последних
дел Григория Орлова, о чем свидетельствуют до сих пор существующие в
Царском Селе триумфальные ворота, на которых красовалась лаконическая надпись: «Орловым от беды избавлена Москва».
Все люди, связанные государственным устройством, переносят друг на друга ответственность за совершаемые ими
дела: крестьянин, взятый в солдаты, на дворянина или купца, поступившего в офицеры, а офицер — на дворянина, занимающего место губернатора, а губернатор — на сына чиновника или дворянина, занимающего место министра, а министр — на члена
царского дома, занимающего место царя, а царь опять на всех этих чиновников, дворян, купцов и крестьян.
— Нет, батюшка, извините меня, старика, а скажу я вам по-солдатски! — решительным тоном завершил Петр Петрович. —
Дело это я почитаю, ровно
царскую службу мою, святым
делом, и взялся я за него, на старости лет, с молитвой да с Божьим благословением, так уж дьявола-то тешить этим
делом мне не приходится. Я, сударь мой, хочу обучать ребят, чтоб они были добрыми христианами да честными русскими людьми. Мне за них отчет Богу давать придется; так уж не смущайте вы нашего
дела!
В один
День весенний
царский сын,
Забавляясь ловлей, там
По долинам, по полям
С свитой ловчих разъезжал.
Но мало того, что все люди, связанные государственным устройством, переносят друг на друга ответственность за совершаемые ими
дела: крестьянин, взятый в солдаты, — на дворянина или купца, поступившего в офицеры, а офицер — на дворянина, занимающего место губернатора, а губернатор — на сына чиновника или дворянина, занимающею место министра, а министр — на члена
царского дома, занимающего место царя, а царь опять на всех этих чиновников, дворян, купцов и крестьян; мало того, что люди этим путем избавляются от сознания ответственности за совершаемые ими
дела, они теряют нравственное сознание своей ответственности еще и оттого, что, складываясь в государственное устройство, они так продолжительно, постоянно и напряженно уверяют себя и других в том, что все они не одинаковые люди, а люди, различающиеся между собою, «как звезда от звезды», что начинают искренно верить в это.
Слишком долго рассказывать преступление этого парня; оно же и не идет к
делу. [Лицейский врач Пешель обозначен в рукописи Пущина только буквою «П.». Лицейский служитель Сазонов за два года службы в Лицее совершил в
Царском Селе 6 или 7 убийств.]
В Могилеве, на станции, встречаю фельдъегеря, разумеется, тотчас спрашиваю его: не знает ли он чего-нибудь о Пушкине. Он ничего не мог сообщить мне об нем, а рассказал только, что за несколько
дней до его выезда сгорел в
Царском Селе Лицей, остались одни стены и воспитанников поместили во флигеле. [Пожар в здании Лицея был 12 мая.] Все это вместе заставило меня нетерпеливо желать скорей добраться до столицы.
Среди
дела и безделья незаметным образом прошло время до октября. В Лицее все было готово, и нам велено было съезжаться в
Царское Село. Как водится, я поплакал, расставаясь с домашними; сестры успокаивали меня тем, что будут навещать по праздникам, а на рождество возьмут домой. Повез меня тот же дядя Рябинин, который приезжал за мной к Разумовскому.
Смотри, Костя, учись хорошенько!» [При публикации Записок в 1859 г. рассказ о непристойном поведении
царского брата, Константина Павловича, в
день торжественного акта по случаю открытия Лицея был сильно изменен.
Елизавета Петровна любила, как мы уже знаем, жизнь тихую, мирную, вдали от двора и столицы. По вступлении своем на престол она указом от 19 февраля 1742 года освободила приписанных к селу
Царскому крестьян на два года от всяких работ и повинностей. Императрица Елизавета Петровна посетила
Царское Село после коронации, по прибытии из Москвы 3 февраля 1743 года. В этот
день там состоялось большое празднество, а вечером была зажжена роскошная иллюминация.
Мы встречаем название Каменки уже не в
царских грамотах, а в
делах Преображенского приказа [Преображенский приказ — основанная Петром I канцелярия, в ведение которой вначале входило заведование регулярным войском и розыск по преступлениям против
царской власти («Государево слово и
дело»).
Но
дня через четыре сам подвергся, по предсказанию преподобного, оковам от
царских послов.
В этот же
день царский любимец столкнулся во дворце с Иваном Сергеевичем Дмитревским.
Не ясно ли, что во всей этой истории интерес Петра ограничивается пока личностью Гордона? Он пока не стоит за то, прилично или нет иноземцам быть при
царских торжественных пиршествах; он уступает голосу, требующему, чтобы иноземец удалился, и только на другой
день, по дружбе к этому иноземцу, хочет вознаградить его за полученное неудовольствие.
Но, вероятно, много было каких-нибудь затруднений в этом случае, потому что Кошихин говорит, что, кроме как по
царскому указу да по торговым
делам, никто не ездит за границу: «не поволено!» А не поволено потому, что опасались, по свидетельству Кошихина, что, «узнав тамошних государств веру и обычаи, начали б свою веру отменять и приставать к иным».
Мы видели в прошедшей статье, что новые, иноземные начала уже входили в русскую жизнь и до Петра; но тут же мы сказали, что высшее боярство тогдашнее,
царские советчики, люди, дававшие направление
делам собственно государственным, менее всего увлекались этими началами.